Суббота
18.11.2017
20:24
Приветствую Вас Гость
RSS
 
*
Главная Регистрация Вход
Только тронешь, запоет струна…(3) »
ОСНОВНОЕ МЕНЮ

Холм Новгородской

События и люди

Испытание войной

Культура

ОБО ВСЕМ

ФОРУМ

Форма входа

-3-

По табелю постам можно применять оружие на поражение при приближении к объекту на 50 метров. Поэтому я снял автомат с предохранителя и запустил в сторону туристов длиннющую очередь. Пули со звоном рассыпались по прибрежным кустам. Эхо выстрелов разбудило дремотную озёрную тишь.


Меньше минуты, и паны уже гребли на своей байдарке в сторону середины озера.


В конце осени произошло событие, повлиявшее на всю мою дальнейшую службу.


Ненастным серым днём, каковых в Поморье 350 в году, не успел как следует поставить автомат в пирамиду, запихать снаряжение и каску в ячейки, вернувшись после очередных полевых занятий с полигона, как второй дневальный Саша Кулеш выкрикнул меня на выход. У тумбочки на входе в казарму стоял капитан-дежурный по части.


- Ты Пиманов?


- Так точно!


- Бегом, гвардеец, к замполиту полка подполковнику Фесенко, он ждёт в штабе.


- Ни фига, тебе почести! Сам замполит ждёт! Беги, я ротному доложу, - крикнул мне вслед Кулеш.


И вот я в штабе. В кабинете замполита секретарь парткома полка Николай Иванович Иванов, так он просил называть себя. На самом деле парторг был полковником и по рангу равнялся командиру полка.


Перед офицерами лежало моё личное дело. Разговор предстоял интересный.


После доклада о том, что я прибыл, полковник Иванов предложил сесть к столу напротив.


- Мы с замполитом внимательно изучили ваше личное дело,-  начал он беседу. – И, более того, наблюдаем за вами с первого дня в полку. Похвально, что вы постигаете солдатскую науку успешно. И у нас предложение. Учитывая журналистскую работу и работу в райкоме комсомола на гражданке, учёбу в университете, подумайте о месте помощника секретаря полкового комитета комсомола. Это офицерская должность и она даст в перспективе возможность поступить в высшее военное училище и стать офицером.


От такого предложения даже дух захватило. Не надо будет заниматься шагистикой, ползать в грязи по полигонному вереску, мёрзнуть и мокнуть в караулах, задыхаясь бегать в атаку, набивать шишки о броню БТРа, рисковать быть подстреленным своим же отставшим от цепи пулемётчиком, подорваться на выскользнувшей из окоченевших рук гранате. В воскресенье не надо будет глотать пот на полосе препятствий…

С другой стороны, придётся заниматься нудной бумажной волокитой. Оформлять протоколы и составлять планы, проводить собрания и заседания бюро. Ходить на офицерскую службу, оставаясь в казарме. С какими глазами призывать товарищей к боевым успехам, увильнув от солдатской  службы, не отдав ей даже половины года?

- Подумайте, - предложил полковник, - кем вы будете в армии, кем хотите стать.


- Я подумал! Хочу стать гранатомётчиком, таким же, как Лёва Наумов.


Такой ответ явно озадачил моих собеседников.


- И всё, - выдохнул подполковник Фесенко.


- Так точно! – отчеканил я.


Николай Иванович поднялся. Разговор окончен. Он молча пожал мне руку и сказал: «Желаю удачи!»


Молва о моём закидоне вскоре разнеслась по всему третьему батальону, и я стал популярной личностью. На меня в седьмой роте смотрели как на душевнобольного. От такой лафы, нормальный человек в понятии личного состава, отказаться не мог. Потом стали даже уважать. Это был поступок…

В декабре, накануне нового 1970 года, меня вызвал командир роты и заявил, что сбылась моя «мечта». С 1 января 1970 года он назначает меня гранатомётчиком третьего отделения первого взвода взамен ушедшему на дембель ефрейтору Гришкевичу, а моим вторым номером прибывшего из молодого пополнения рядового Владимира Щеглова. Командиром нашего отделения стал молодой сержант Гринько, недавно прибывший из учебного подразделения.

На новом поприще каждая сволочь считала своим долгом подколоть меня. А я из кожи лез, чтобы доказать, что стрелок-гранатомётчик – верх моих мечтаний и желаний, и что мне глубоко и всесторонне наплевать на штаб, комсомол и прочую ахинею. У меня была своя метода, свой секрет мастерства. Все тупорылые стрелки нашего полка и безмозглые командиры, обучающие личный состав, слепо зубрили наставления по стрельбе. При этом, не делая разницы между пистолетом, автоматом, винтовкой, пулемётом, гранатомётом и даже ПЗРК. Они вели ствол за целью, вычисляя упреждение на ветер по ветру. Реактивная граната летит против ветра, в отличие от пуль, снарядов и зенитных ракет. И поэтому стрелять вдогонку цели всё равно, что стрелять в небо или чисто поле. Я сразу почувствовал эту разницу. И на первой же боевой стрельбе утёр нос ротному замполиту Ёжикову. Тот захотел фраернуть перед начинающим и предложил пари на первый выстрел без подготовки. Одновременно со старшим лейтенантом мы вышли на рубеж и изготовились. Я подготовил выстрелы себе и ему, свинтив снаряды с голубыми цилиндрами допзарядов.


Мы встали на колено. На поле появилась мишень танка. Я не волновался. Затаив дыхание, установил сетку прицела и стал ждать. Танк резво въехал в прицел, я пропустил его на полбашни вперёд и нажал на спуск. В ушах зазвенело от грохота выстрела. Граната с рёвом понеслась в поле и, прошив мишень под башней, рикошетом укувыркалась в серое поднебесье. Ёжиковского выстрела я не услышал, но увидел, как граната пронеслась мимо мишени в нескольких метрах и заполыхала в зарослях вереска на краю полигона.


Руководитель стрельб, начальник боевой подготовки полка полковник Павловский, приняв наш рапорт, объявил:


- Рядовому «отлично», старшему лейтенанту «неуд»!


А уже через пару месяцев, выполнив на «отлично» стрельбы в наступлении и обороне в составе отделения, взвода и роты, я принял участие в соревнованиях стрелков нашего полка и Колобжегского мотомеханизированного полка Войска Польского. В итоге новгородцы утёрли нос колобжегцам. И сам Пал Макарыч перед строем полка вручил мне знак «Отличник Советской Армии».


Жизнь стала вообще налаживаться. Из роты перевели лейтенанта Петракова, взамен прислали молодого лейтенанта Шарафутдинова, с которым у нас сложились хорошие отношения. Одновременно убрали и зануду Ёжикова, прислав замполитом остряка и заводилу  старшего лейтенанта Карапетяна.


В марте, учитывая опыт войны, которую вёл наш вероятный противник Соединенные Штаты Америки во Вьетнаме, на базе третьего батальона сформировали десантно-штурмовую группу. И уже в апреле это принципиально новое подразделение приняло участие в больших манёврах, которые проводил командующий Объединенными Вооруженными Силами Варшавского договора маршал Якубовский. А перед манёврами в полк приехал министр обороны маршал Советского Союза Гречко. Готовясь к встрече высоких гостей, в городке всё было вылизано до блеска, и даже газонная трава подкрашена зелёной краской. Нам выдали новое обмундирование, и даже новые каски, покрытые капроновой маскировочной сеткой. Демонстрация началась с построения. Мы стояли навытяжку, а перед строем прошли маршалы Гречко и Якубовский, а с ними тогда ещё командующий Поморским военным округом Войска Польского генерал Ярузельский, их свита. Затем нас на бронетранспортёрах отвезли на аэродром в Милославце, погрузили  повзводно в вертолёты, зачитали боевой приказ на штурм ракетной бригады, и отправили в полёт. Над расположением ракетчиков мы высадились под прикрытием огня польских штурмовиков СУ-17. Спрыгнули с вертолёта и сходу атаковали. Ракетчики такого не ожидали и были застигнуты врасплох. Выполнив задачу, наш взвод несколько суток блуждал по окрестным лесам и болотам, пока не вышел на дорогу. Здесь нас подобрали вызванные по рации вертолёты. За эти учения всем поставили отличную оценку, а меня представили к отпуску на Родину.


Но в отпуске побывать не пришлось. В честь 100-летия со дня рождения Ленина в полку началась комплексная проверка. Нашей роте поставили задачу - продемонстрировать боевую стрельбу в наступлении. Туманным утром мы выехали на бронетранспортёрах на полигон. Через несколько часов прозвучала команда: «К бою!» Мы выскочили в поле и развернулись в атаку. Вместо мишеней, цепь встретили кочки да дикие заросли вереска. Старшие командиры что-то напутали. Мы наступали несколько километров, так и не встретив целей. Отстреляли в поле боезапас и вернулись на исходную позицию. Здесь уже ждали проверяющие полковники из штаба Северной группы войск. Как и ожидалось, нам поставили «неуд» и рота с позором вернулась в расположение. Про отпуск пришлось забыть.


Но компенсацию судьба всё равно предоставила. В июле с большой помпой проводился поход союзов польской свободной молодёжи по местам боёв Советской Армии и второй армии Войска Польского в январе 1945 года за взятие укреплений Поморского вала и освобождение Померании. Это мероприятие так и называлось – третий поход союзов польской свободной молодёжи по Поморскому валу. К этому походу привлекались и дети наших офицеров и сверхсрочников комсомольцы-школьники средней школы Борне - Сулиновского гарнизона.


7 июля в теплый полдень дежурному по роте позвонили из штаба полка и передали приказ: «Сержанту Гринько, рядовым Пиманову, Силакову, Мастикову готовыми к бою с автоматами и рацией прибыть к штабу полка».


У штаба нас встретил майор Перепич, который уже не командовал нашим батальоном, а был заместителем командира полка по боевой части. Он придирчиво осмотрел наш внешний вид, проверил оружие и снаряжение. Затем пришёл старшина из оружейного склада выдал нам новые автоматы АКМ с магазинами из оранжевого пластика, набитыми боевыми патронами. Наше оружие он забрал и отнёс обратно в роту.


Затем майор зачитал перед нашим строем боевой приказ на охрану участников третьего похода по Поморскому валу от возможных провокаций и диверсантов.


В тот же день мы погрузились на забитый матрацами «Урал». На второй такой же машине с прицепной кухней была бочка с водой, ящики и коробки с продуктами. Участники похода – студенты и школьники шагали пешком, а мы ехали впереди них на машине. Наша задача – разбить большой палаточный лагерь, повар из нашего полка готовил ужин. Мы встречали  участников похода, а с темнотой заступали в караул. Вместе с нашей четвёркой службу и обслуживание несли два десятка польских солдат. Ими командовали поручик и капрал. Нашим командиром был капитан из дивизии с артиллерийскими эмблемами, а разводящим по постам – сержант Гринько. Они выполняли свои обязанности посменно с польским капралом. Офицеры вникали в службу не очень. Зато доставали гражданские учителя и воспитатели. Эти тётки не смыкали глаз, проверяя посты и караул, боялись, что мы провороним их чад.


Лагерь разбивали вдали от населённых пунктов, на берегах рек или озёр. За двадцать дней похода прошли по всему валу, осматривая мощные немецкие укрепления. Миновали города Гожув, Жешув, Калиш, Дравске, Милославец, Сосница, Бжезня, Зелена Гура, Влоцлавек, Старгард Шециньский, Валч…


Днём работы было невпроворот, зато вечером - свобода. Конечно, не такая как на гражданке, но уже и не сравнить с казармой. Любовались играми молодёжи у костров с хороводами, плясками, буйным весельем. В 22 часа польский горнист трубил зорю. И мы выступали в караул. Наш Гринько и польский капрал ожидали первую смену на площадке у флагштока с поднятым флагом похода – на красно-белом полотнище (цвет национального польского флага) цветок, лепестки которого символизировали молодёжные союзы, пославшие своих делегатов из Вроцлава, Варшавы, Белостока, Люблина, Кракова, Гдыни и Гданьска, советских гарнизонов Борне-Сулиново, Надажице, Свентошин.


Распределялись по сменам, бросая жребий. Первую смену выводил наш Гринько. Первым караульным был я, а вторым - польский шереговец. Мы молча заряжали автоматы, примыкали штыки. Сержант распределял зону патрулирования по внешнему периметру лагеря.


По левому сектору шёл я, а  по правому, мне навстречу, польский солдат. Мы встречались и расходились так, что поляк шёл дальше по моему периметру, а я – по его. В следующую смену разводил часовых уже польский капрал. К счастью, за весь поход не произошло ничего плохого. Очень тяжело было в первой смене. Школьники и студенты долго не могли уснуть. Приставали с расспросами. Многие были из мест, где советских солдат в глаза не видели со времён второй мировой войны. Просили адрес, знакомились наперебой. Но наш капитан был не артиллеристом, а особистом. О том, что нас будет сопровождать КГБэшник, мы знали ещё в полку. Об этом шепнул наш майор Перепич. Поэтому контактов мы избегали. Брали адреса, давали свои – Ленинград, Москва, Минск, Киев, других городов нам называть было нельзя, а то, что мы стоим здесь же, в Польше, вообще считалось страшной военной тайной. На конвертах с письмами на Родину наш обратный адрес значился: «Полевая почта 15332-Я» и никаких географических названий.


Во второй смене, когда лагерь успокаивался, и над палатками застывала тишина, было лучше всего. В третью смену страшно хотелось спать. Вообще в любом карауле третья смена – самая тяжёлая. Это конец ночи – самый сон. Вот в это время и шныряли наши энтузиастки-проверяющие, стремясь застукать нас за нарушением Устава караульной службы. Но нарушать желания особого не было и не из-за страха наказания, а из чувства долга и ответственности. Как ни странным это покажется сейчас, сорок лет спустя, но тогда простые малообразованные парни из русской, белорусской и украинской  сельской глубинки, среднеазиатских кишлаков и кавказских горных аулов с высокой ответственностью относились к службе. Для нас воинский долг и верность Уставу и Присяге были не просто словами. Память о войне обострённее всего жила здесь, на полях жестоких боёв. Ещё служили офицеры, воевавшие с гитлеровцами. Наш батальонный начштаба, сам комполка, да и Николай Иванович Иванов были фронтовиками. Раздолбайство лета сорок первого года для них стало уроком на всю оставшуюся жизнь. Поэтому боеготовность и бдительность были на первом месте. Любой караул, дозор, сопровождение подавались как выполнение самой ответственной боевой задачи. Сопровождал ли я женщину кассира из финотдела в соседний гарнизон, офицерского ребёнка в город, охранял резервуары с ракетным топливом, свалку металлолома или склад с боеприпасами – всё было одинаково серьёзно и ответственно.    


Дни в походе пролетели как сплошной калейдоскоп ярких дневных красок и ночных тревожных полутонов. Последний пункт – Валч. Красивейший городок с облепившими высокий берег широкого озера белыми домиками, крытыми красной черепицей. Городок с дремотными узкими улочками, вымощенными брусчатой плиткой, островерхими шпилями готического собора. Это были исконные немецкие земли – Силезия, на которую в те годы претендовали германские реваншисты и неонацисты. Последний лагерь в стороне от городка на берегу озера. Последняя ночь с огромным костром.
Последний караул.


Наутро торжественное построение. Поздравления, благодарности от командования Войска Польского, организаторов рейда – руководителей Объединённой рабочей партии.


Спустя время в политотделе нашей дивизии от имени генерала Войтеха Ярузельского мне вручили знак образцового солдата Войска Польского. На фоне красно-белого государственного флага барельеф солдата в каске, обрамлённый лавровой веткой. И надпись: «Wzorowu Zolnez». Вернувшись со службы, я подарил этот значок, как и все свои солдатские знаки, моему шурину Васе. Тогда он был ещё мальчишкой и принял подарки с восторгом. Кроме того, на память о третьем рейде у меня ещё долго хранилась нарукавная нашивка с лейблом похода – цветком с лепестками – названиями молодёжных союзов, участвующих в походе.


Несмотря на шумиху вокруг третьего рейда в Польше, в полку, куда мы благополучно прибыли после двадцатидневной отлучки, на нас никто не обратил никакого внимания. Только перед возвращением в «родную» казарму седьмой роты в штабе полка с нами встретился майор из политотдела дивизии. Беседа была короткой и конкретной.


- Признание панскими  генералами  ваших сомнительных заслуг, гвардейцы, вовсе не означает, что вы действительно такие доблестные служаки. Поэтому попрошу, - и, сделав внушительную паузу, продолжил, - попрошу меньше всего распространяться о том, где вы были и что там делали. Потому что вас там вообще не должно было быть. Ясно!


- Так точно, ясно!


- Вы сопровождали эшелон с драными автопокрышками в двадцатую дивизию. И ничего более!


Двадцатая дивизия дислоцировалась на юге страны и граничила с Западной Украиной в Карпатах.


Когда он вышел из кабинета, зашёл полковник Иванов. Николай Иванович без обиняков предложил мне написать заявление о приёме кандидатом в КПСС. Грешным делом тогда я не собирался вступать ни в какую партию. Но приказ есть приказ. И я тут же написал заявление.


- Рекомендации дадут подполковник Фесенко, майор Перепич и комитет комсомола полка, - успокоил меня секретарь парткома…


После похода казарменная жизнь казалась особенно невыносимой. И я выступил с инициативой, которую в роте восприняли как признак прогрессирующего идиотизма или стремление выслужиться, чтобы приняли в партию. Хотя мне было абсолютно безразлично, кто и что там обо мне думает.


 Я пришёл к ротному и попросился назначить меня на постоянную службу во второй гарнизонный караул, туда, где хранились ракетный окислитель и керосин, где была самая тяжёлая служба. Я поклялся через сутки ходить часовым в караул за седьмую роту.


Ротному моя затея не понравилась.


- Много на себя берёте, военный, - рявкнул капитан Вазиков, - не ваше сопливое дело распоряжаться, куда и кем вас послать. Ваше дело – стоять в строю и жевать сопли в ожидании команды.


К тому времени нашего славного капитана Синюту отправили в отставку по возрасту, а ему на смену прислали полнейшего идиота и безмозглого службиста Вазикова, который успел настроить против себя всю роту.


- Ясно! – закончил наш разговор ротный.


- Есть, - ответил я и вышел из канцелярии.


Как бы там ни было, но на вечерней поверке, после объявления боевого расчёта, дежурный по роте зачитал приказ капитана Вазикова о назначении меня на гарнизонную караульную службу до 1 сентября 1970 года.


До середины августа мне удалось несколько раз постоять в карауле на четвертом посту. Тяжесть нарядов компенсировала свобода от шагистики, построений и казарменной рутины.


Когда хмурым дождливым вечером после очередных суток в наряде я запихивал автомат в пирамиду ружейной комнаты, дневальный крикнул мою фамилию.  Он передал приказ явиться к командиру роты.


Капитан Вазиков без предисловий заявил:


- Хватит дуру валять в карауле. 1 сентября день гвардии. К этому празднику нужно победить в соревнованиях взводов дивизии по военному многоборью. И вас, гвардеец, включили в сборную третьего батальона. Стрелять из гранатомёта еще не разучились?


- Никак нет!


- Вот и ладно. Командир сводного взвода – лейтенант Анкедавичус. Завтра же поступайте в его распоряжение.


- Есть! – ответил я.


Лейтенант Анкедавичус командовал вторым огневым взводом соседней восьмой роты. Он был угрюмым типом. Хотя, как потом узнал, оказался отличным офицером и надёжным товарищем, настоящим десантником.


На первом же построении лейтенант сказал:


- Мы, десантники-штурмовики, должны показать свою доблесть всяким там болтам, мазутчикам, пушкарям и писарям.


Болтами прозывали водителей автомашин и бронетранспортеров, мазутчиками – танкистов, пушкарями -  артиллеристов и зенитчиков.


Начались тренировки до упада. Марш-броски на шесть километров в полном снаряжении, марш-броски на три километра в противогазах и химзащите. Полоса препятствий простая, спортивная, штурмовая, огненно-штурмовая. Преодоление водных преград, оврагов, болота, сплошного леса. Стрельбы из автомата, гранатомёта, снайперской винтовки, пулемёта, автоматического пистолета, переносного зенитно-ракетного комплекса.


В конце августа на противотанковом полигоне возле города Дравске Поморский начались соревнования. Взводами преодолевали полосу препятствий, бегали марш-броски, преодолевали водную преграду – реку Дравске, разворачивались к бою из горящего бронетранспортёра, стреляли лёжа, стоя, сходу, из бойницы бронетранспортёра, с борта вертолёта. Программа была более чем насыщенной. До палаток разбитого у полигона лагеря добирались, падая от усталости.


В итоге – наш взвод победил. Мы лучше всех стреляли, бегали и преодолевали препятствия.


За победу в этих соревнованиях мне присвоили второй спортивный разряд и наградили знаком «Воин-спортсмен»…


А в сентябре в политотделе дивизии мне вручили билет кандидата в члены КПСС.


В декабре начался зимний период обучения. Утром 1 декабря прошёл торжественный развод с выносом полкового знамени и всеми подобающими случаю церемониями: парадом, салютом.


Уже через пару недель мы снова мёрзли и мокли в окопах у высоты 79,0, готовясь к наступлению на условного противника. По возвращении с учений роту внезапно подняли по тревоге. На первом же построении всем выдали каски с ярко-голубыми лентами на обводе. И, что поразило, боевые патроны и гранаты, хотя ни на какие стрельбы и намёка не было. А еще через пару часов, когда над полем забрезжило туманное утро, роту снова построили. Из выступления замполита Карапетяна мы узнали о восстании в Гданьске и Гдыне. Доведённые до отчаяния рабочие судоверфи вышли на улицу, где их встретили огнём на поражение полицейские и солдаты. Рабочие стали создавать боевые вооружённые дружины и строить баррикады. Как нам сказали наши командиры, толпы хулиганов, подстрекаемые провокаторами-врагами социализма, громят магазины и общественные здания, убивают партийных активистов и военных. Для наведения порядка армия и полиция применяют оружие. Помня опыт Венгрии и Чехословакии, здесь действовали более решительно и жёстко. Это уже почти через сорок лет после тех событий я узнал о десятках убитых и раненых на улицах Гданьска. К счастью, в той заварушке не пришлось принять участия.


Через несколько дней восстание было подавлено, но всю зиму оставался режим повышенной боевой готовности. Ни на минуту мы не расставались с оружием, занятия проходили вблизи от пункта сбора по тревоге. Усилили занятия по организации боя в городе. Для этого был построен специальный тренировочный городок, где мы атаковали среди развалин и обломков кирпичных стен, рискуя подстрелить самого себя своей же срикошетившей от кирпичной кладки пулей или взорвать отскочившей от стены гранатой.


В апреле обо мне снова вспомнили в штабе полка. Неожиданно в личное после занятий время за мной пришел посыльный из штаба и передал приказ немедленно явиться к секретарю парткома полковнику Иванову. И вот переступаю порог знакомого кабинета. За окном серела сиротливая поморская весна. С дождями, туманами и беспросветной тоской.


После доклада полковник Иванов, протянув руку, пригласил к столу.


- Скоро дембель, солдат, - начал он неожиданно просто. – Что думаешь о будущем?


Вопрос повис в воздухе. Мне уже осточертели солдатчина, казарменный мат, тупые рожи командиров, невыносимые условия быта. Хотелось добра и нежности, тихой спокойной обстановки, труда и настоящего творчества.


- Меня ждут в редакции, - отрезал я.


- Очень жаль. Из тебя вышел бы хороший офицер. Защищать Родину – тоже профессия, - тихо заметил Николай Иванович.


- К защите Родины готов, но армия – не моё.


- Вижу, что готов, но считаю разговор не оконченным. Подумай, хотя давить тоже не стану, - сказал он, закончив разговор.


Собственно, этот разговор впечатления не произвёл. Из дома писали светлые письма. Ждали в семье, в редакции…


После первомайских праздников и гарнизонного парада в честь Дня Победы внезапно полк подняли по тревоге. Холодным майским утром мы погрузились в бронетранспортёры и отправились на последние в моей жизни учения. Это была самая длинная игра в войну за все годы службы. Чтобы у оппозиции Объединенной рабочей партии не оставалось никаких иллюзий взять власть, на польских полигонах развернулись полки и дивизии, бригады и армии Объединенных Вооруженных Сил Варшавского договора под командованием маршала Советского Союза Якубовского, генералов Гофмана из ГДР, Свободы из Чехословакии, Ярузельского из Польши. Кроме того, был корпус народной армии Венгрии.


Дороги, по которым мы ночами совершали марши, были наглухо забиты разноязычным воинством. В городах, на дорожных развилках колонны войск встречали стихийные митинги волосатых и оборванных диссидентов из хипующей молодежи. Они плевали нам вслед, кидали камни и орали: «Ваня! Тебя дома ждёт Маня!» «Русские, убирайтесь вон!» «Долой советскую оккупацию». Стены домов в городах были размалёваны белой краской: «Радецкие – вон!»


Мы живо реагировали на эту агитацию. В толпы волосатиков летели фугасы, от взрывов которых толпу как ветром сдувало. С брони БТР по толпе стреляли из автоматов и пулемётов холостыми патронами, а иногда и трассирующими пулями. Наши командиры смотрели на это сквозь пальцы. Всем осточертела роль козлов отпущения.


20 мая учения завершились. В полку меня уже ждал приказ об увольнении. Всё. Свобода! 22 мая я уже топтал парадным маршем под «Прощание Славянки» дворцовую площадь Кракова. А 26 мая я  шагал по пустынной Октябрьской улице родного Холма. Я не узнавал город детства. Появились новые дома, асфальт на улицах, где была булыжная мостовая. Умытая недавним дождём моя улица под липами. Вот и дом. Всё. Школа любви и ненависти окончена с отличием.


С тех пор прошло сорок лет, но и сейчас по утрам я просыпаюсь в своей квартире рядом с мирно посапывающей любимой женщиной и ловлю себя на странной мысли: съёжившись, жду сигнала трубы. Вот сейчас, вот-вот запоёт полковой горн, и я сорвусь и побегу в ружейную комнату…


А по ночам мне снятся вересковые заросли Свентошинской пустоши. И снова ревут моторы, звенят пули и воют снаряды и мины. И я бегу, задыхаясь вперёд, на высоту, и эта атака бесконечна.


Вчера ночью проснулся от щемящей тоски в сердце. Я в дозоре на берегу Пилы. Журчит вода по прибрежной гальке, за рекой в кустах выводят трели соловьи. Мне душно и тяжело от снаряжения, ремень каски трет подбородок. Не спасает свежий бинт. Нижняя челюсть покрыта мелкими болячками и язвами. Уже девятый день не брился и не снимал одежды. От самого тошнит. Сквозь дрёму слышу методичный перестук пулемётных очередей и вижу вспышки осветительных ракет. Нет сил бороться со сном. Состояние между сном и явью. Мы с Егорычем на рыбалке, на Кунье. Дремлем у костра. Завтра утром на плоту отправимся вниз по реке домой. Домой… Как далеко до этого дома.


Шорох по гальке. Сон как рукой сняло. Рука машинально рвёт затвор автомата:


- Стой!!!


И просыпаюсь в ледяном поту. Тихо шелестят часы на стене. В окно светит полная луна. Где я? Дома. А в сердце щемит еще не проснувшаяся тоска по Родине, тоска из далёкого прошлого.


O1 июня 1971 года я снова поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж редакционного здания. Сразу на входе встречаюсь с неувядающей Кирилловной. Она -  бессменный секретарь-машинистка. Кивает на обляпанную типографской краской дверь неопределённого цвета


- Редактор ждёт.

 
Захожу без тени смущения. Владислав Просовецкий, теперь он редактор, встает из-за письменного стола и крепко жмёт мою руку


- Рад твоему возвращению, - и сразу за дело, - назначаю заведующим отделом писем. Была тут в твоё отсутствие заварушка. Маргариту перевели на радио. Её место держали. Ждали тебя.


В работу окунулся сразу и с головой. Холодное дождливое лето того года запомнилось раскисшими просёлочными дорогами и безуспешными попытками заготовить корма и убрать обильно выросший урожай зерна и картофеля…


Зато лето следующего, 1972 года, было знойным и бесконечно долгим. В тот год в моей жизни произошли кардинальные перемены...

Анатолий Пиманов
 
 
(Первоисточник)

СТРАНИЦЫ -1 -2 -3

КОНТАКТ
  • ВКонтакте
  • На яндексфотках

  • СПРАВКА

    Председатель районного

    Совета ветеранов

    Павлова Валентина

    Алексеевна.

    Телефон: 81-654-59-113

    ********

    Адрес музея:

    175270, Новгородская обл.,

    г. Холм, ул. Октябрьская 16а

    тел. (81654) 52-152

    e-mail:

    museum_holm@mail.ru

    ********


    Друзья сайта
  • ВК Холм на фотографиях
  • ВК Х♥О♥Л♥М♥И♥Ч♥И
  • ВК Холмитянин
  • Маяк (районка)
  • Маревский район
  • ЖЖ Глобус
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании

  • ОПРОСЫ
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1621

    *****
    Цветы. Сентябрь 2015 (27).jpg

     

    КРОКУСЫ

     

    Цветы. Сентябрь 2015 (5).jpg

     

    МАК (11).jpg

    *****
    ЦИНИЯ (1).jpg

     

    ЦИНИЯ (10).jpg

     

    МАК (2).jpg

    ***