Воскресенье
25.06.2017
18:46
Приветствую Вас Гость
RSS
 
*
Главная Регистрация Вход
Только тронешь, запоет струна…(2) »
ОСНОВНОЕ МЕНЮ

Холм Новгородской

События и люди

Испытание войной

Культура

ОБО ВСЕМ

ФОРУМ

Форма входа

-2-

А меня знала ещё со школьных лет, когда я забегал к отцу в редакцию. Иначе как деточка и сыночка она нас с Колей Кособрюховым и Сергеем Цветковым не звала. А ещё была уборщица Дина Любомирова, давняя подруга моей матери и знакомая мне с раннего детства. Бессменная машинистка Александра Кирилловна Кузьмина также бывшая в добрых дружеских отношениях с моей матерью и знавшая меня с глубокого детства.
Мне отвели место на первом этаже в пристройке, где ютились ответственный секретарь, мой отец, корректоры Нина с Валей, уголок занимала фотолаборатория, а в тамбуре между пристройкой и типографией был закуток для бухгалтера.

Первый год работы в газете особенным ничем не запомнился. Откровенно говоря, я сам плохо представлял, чем занимался на работе. Редактор лично контролировал мои задания. Егорыч, так звали в коллективе моего шефа отдела Колесникова, давал подробнейшие задания с вопросниками. Выполнение их походило на допрос. Я встречался с человеком и задавал вопросы, подготовленные в редакции, на которые, как правило, получал однозначные ответы: «Да» или «Нет». Интервью и корреспонденции давались при таком подходе с огромным трудом. Возвращаясь с очередного задания, я ломал голову над тем, что писать, фактуры явно не хватало. Я завидовал Коле Кособрюхову. Тот «сосал из пальца» виртуозно. Не гнушаясь прямой и откровенной ложью. Я так не мог. Как не мог преодолеть стеснение и робость при общении с незнакомыми людьми.


И помощь пришла неожиданно. Я перечитал по журналистике всё, что имелось в библиотеке и редакции. Справочник Богданова выучил, чуть ли не наизусть. Но проку от этого было мало. Помогло общение с профессионалами. Виктор Фёдоров и Вячеслав Шанин были антиподами. Собранный и серьёзный Виктор, богемно необязательный Вячеслав. Они и стали моими настоящими наставниками. Витя уже учился заочно на факультете журналистики Ленинградского университета. Поэтому я смотрел на него как на мастера. Они с Шаниным были на десять лет старше, оба отслужили. Виктор на флоте и поэтому у него было среди своих прозвище «Витя – морской окунь». Потом «морской» как-то отстал и прилипло «Витя – окунь». Шанин служил в Группе войск в Германии. Рассказывал много анекдотичных случаев из своей солдатской жизни. Врал, скорее всего. Но уже имел высшее филологическое образование и звание кандидата в мастера спорта по боксу. Он привлек меня к занятиям в им же организованной секции бокса. Успехов на этой стезе я больших не достиг. Провел несколько юношеских боёв, был призёром городского первенства и это – наивысшее достижение. Да бог с ним! Главное – мы накоротке общались с Вячеславом Шаниным. Личностью он был незаурядной. Обладал лёгким пером. Отлично владел языком и стилем. После «Маяка» он сделал карьеру в новгородских и карельских изданиях, написал несколько книг, провёл исследования целебных трав.


- Ты похож на пустоголового мента, когда читаешь вопросы мэтра Колесникова из блокнота, - заметил Вячеслав, когда мы однажды очутились вместе в одной командировке. – Не зря от тебя парторги и бригадиры шарахаются, а симпатичные культработницы и молоденькие колхозные специалистки потешаются и игнорируют. Будь собой, заинтересуй собеседника. Пусть с тобой людям будет хотя бы поговорить интересно.


И он демонстрировал лёгкое и непринуждённое общение с кем угодно. Таким должен быть журналист.


С волнением я оставил блокнот с вопросами шефа в кармане, когда испытал шанинскую методику на молодой агрономше колхоза «Завет Ленина» Шуре Васильевой. Я почти сутки добирался до центра сельсовета, деревни Аполец, а оттуда ещё шагал несколько километров по борам до колхозной усадьбы в деревне Борок. Поэтому наша беседа о делах колхозных полеводов началась поздно вечером. На постой я остановился как раз у Шуриного отца. За столом, освещенным керосиновой лампой, электричество в деревню тогда еще не провели, мы тихо разговаривали. Я откровенно сказал, что вчерашний школьник и ничего в агротехнике не смыслю. Собеседница призналась, что недавно получила диплом и побаивается предстоящей практической работы. Как отнесутся умудрённые опытом старожилы, которые знают её как простую соседскую девчонку, к её указаниям. А как командовать бригадиром, бывшим фронтовиком, потерявшем кисть левой руки при форсировании Днепра. Нелёгкое это дело быть молодым специалистом.


И у меня получилось. Очерк «Первая весна» стал первой моей настоящей журналистской работой, за которую похвалил редактор, а очень требовательный отец отметил: «Так держать!»


Методика срабатывала потом постоянно. Даже когда я порол откровенную чушь, собеседники на меня, как правило, не обижались. Потому что всегда разговаривал с настоящим живым, а не профессиональным интересом к людям, их делам и проблемам, пытаясь понять сложное в простом. Также учил смотреть на вещи Витя Фёдоров. А редактор Лукин требовал не доверять третьим источникам, а видеть всё своими глазами и проверять всё лично. Если ты пишешь о доярке, то изволь в три утра прийти к ней на ферму, побывать на утренней дойке, летом выйти на дойку на пастбище, а уже к полуночи побывать на вечерней раздаче кормов. Ты поймёшь – как даются трудовые достижения, и научишься уважать людей труда, и, возможно, добьёшься взаимного уважения.


Публикации первого года в редакции – репортажи и зарисовки. Репортажи с утренней дойки, весеннего поля, зернотока, уборки зерна и картофеля…


Вторым бзиком нашего редактора была фотография. Сам отличный фотограф, он считал, что репортёр без фотокамеры – нуль без палочки. Поэтому уже в сентябре 1966 года я купил фотоаппарат «Зоркий», по тем временам вполне приличную камеру. Снимал всё, что попадалось в объектив, но на этой стезе успехи были более чем скромными. Хотя фотографию не оставил, но в газете мои снимки появлялись весьма редко.


Одновременно с работой в редакции выполнял общественную нагрузку. На очередной комсомольской конференции меня неожиданно избрали членом райкома, а на первом организационном пленуме членом бюро райкома комсомола. Первым секретарем райкома комсомола была Людмила Матвеева, вторым – Людмила Морозова, сектором учёта заведовала Маша Шеляпина, Виктор Мягков был председателем спорткомитета. Кроме меня, членами бюро были директор открывшегося недавно дома пионеров Людмила Калинина, шофёр Валерий Пихо, инструктор райкома партии Виктор Пляц, помощник военкома капитан Павел Шульга, агроном контрольно-семенной лаборатории Нина Андреева, главный инженер сельхозтехники Виктор Шаповалов.


По заданию бюро приходилось бывать в первичных комсомольских организациях, проводить собрания, организовывать и участвовать в многочисленных субботниках, десантах по ремонту и строительству скотных дворов, зернотоков, уборке льна, картофеля. Особым объектом было строительство дома культуры на месте бывшей тюрьмы, развалины которой «украшали» центр города.


Летом следующего 1967 года я неожиданно легко поступил на заочное отделение факультета журналистики Ленинградского государственного университета. Там я лично познакомился с профессором Богдановым, другими светилами научной журналистики и филологии. Одновременно продолжал постигать мудрость творчества на практике. Это, честно говоря, получалось с переменным успехом. Особенного за этот год ничего в работе не случилось. Не считая успешно пройденного испытательного срока, определённого редактором. К ноябрю – историческому 50-летию Октябрьской революции -  сдали новый дом культуры, строили который всей комсомолией, всем районом.


К весне 1968 года, когда мне пошёл девятнадцатый год, началось раздвоение личности. К 23 февраля – 50-летию Советской Армии – мы провели лыжный кросс с эстафетой в соседнее Поддорье. В походе участвовали спорсмены-любители, а лыжами занимались тогда все школьники и знак ГТО (готов к труду и обороне) вручался вместе с аттестатом зрелости. Без сдачи норматива по этому спортивно-прикладному комплексу не допускали к выпускным экзаменам.


Так вот, после того похода у меня стали появляться интересные мысли о смысле моего дальнейшего существования. Как студенту мне была дана отсрочка от призыва на военную службу, и уже год я пользовался этой отсрочкой. Мой коллега Кособрюхов по-наглому откосил от призыва, прикинувшись хронически больным. К тому времени он действительно был хронически больным, больным алкоголиком. Ему за талант это сходило с рук, но с похмелья Коля уже частенько срывал задания, терял блокноты, путал фамилии и географические названия. Я откровенно боялся попасть на тот же путь. Но, в отличие от коллеги, я хотел служить в армии, считал службу почётной обязанностью и своим долгом перед фронтовиком-отцом и товарищами.


С учёбой в университете не клеилось. Постоянного пристанища в Ленинграде у меня не было. На сессиях приходилось ютиться в студенческих общагах-трущобах в стиле раннего Достоевского. К тому же школьного багажа знаний было явно недостаточно, а усидчивости и кропотливой настойчивости не хватало. Поэтому учебный год я заканчивал с плачевными результатами. В июле 1968 года на доске приказов вывесили приказ ректора о предупреждении группы студентов о неуспеваемости. В этом списке была и моя фамилия.


В октябре 1968 года мы торжественно отметили 50-летие комсомола. У памятника Ленину был торжественный митинг. Нам с Виктором Шаповаловым было доверено вмонтировать в цоколь памятника письмо, адресованное молодежи 2018 года. Это письмо лежит там и сейчас, о чём свидетельствует табличка из нержавеющей стали.


В ноябре того же года я поехал в Ленинград, записался на прием к проректору университета прославленному боксёру-олимпийцу Геннадию Шаткову. Он принял меня любезно. Расспросил о делах и планах. Я откровенно признался, что не могу осилить программу, и подал заявление на отчисление.


- Вы не горячитесь, молодой человек, хорошенько обдумайте это решение, - заметил проректор.


- Я все обдумал. Пойду в армию, - заявил я твердо.


- Армия – хорошо, и все же надеюсь на дальнейшие встречи.


Беседа произвела прекрасное впечатление. Меня выперли, но выперли по моей же настоятельной просьбе, выперли, оставив открытой дверь для возвращения.


А уже через неделю мне вручили повестку с приказом явиться на призывной пункт. Морозным утром 21 ноября 1968 года я мёрз в дощатом военкоматском коридоре. В сооружённом из старой наволочки вещмешке были сложены кружка, ложка, кусок батиста, катушка чёрных и катушка белых ниток, набор иголок, бритвенный станок, флакон одеколона «Шипр», сапожная и зубная щётки, банка гуталина, коробка мятного зубного порошка, десять пачек дешёвых сигарет и пачка махорки, десять коробков спичек…


Накануне меня громко оплакали редакционные женщины, Егорыч от мужской половины пожал руку и вручил электробритву «Нева», которую я предусмотрительно оставил дома.


Заместитель военкома, товарищ по бюро райкома комсомола Пал Палыч Шульга по блату мне сообщил, что предстоит служить в морской пехоте Северного флота где-то на Новой земле, у чёрта на куличках.


Но попасть к чёрту на кулички, мне в тот раз было не суждено. Что-то сорвалось и за нами не приехали «покупатели», так называли представителей воинских частей, прибывающих за пополнением.


К всеобщему ликованию я вернулся к своим обязанностям в редакции. Уже в начале следующего 1969 года первый секретарь райкома комсомола Людмила Матвеева сказала по секрету, что моё личное дело запросили в КГБ. Мне было невдомёк, чем могла заинтересовать моя скромная персона столь серьёзную организацию.


- Скорее всего, пошлют куда-нибудь на службу, на Китайскую границу или в Чехословакию, - предположила она.


Чехословакия и граница с Китаем тогда считались горячими точками. В августе 1968 года военной силой Варшавского договора было подавлено восстание в Чехословакии, и к середине 1969 года ещё оставалась напряжённость в Европе, а в марте 1969 года произошло вооружённое столкновение на границе с Китаем на острове Даманский, в результате которого погибли 12 наших пограничников, и пять тысяч китайских солдат.


И она не сильно ошиблась.


Ненастным днем 12 мая нас, четверых призывников, провожали на автостанции, на улице Карла Маркса. Мать не пришла, боялась, что сорвётся. Отец был серьёзен и сосредоточен в себе. Сопровождающим был секретарь райкома комсомола Виктор Фёдоров, который к тому времени ушёл из редакции.


После ночёвки на жёстких дощатых нарах в каменном холодном монастырском здании и поспешно проведённой медкомиссии в Новгородском областном военкомате, нас более сотни призывников построили на плацу. Какой-то генерал произнёс речь о том, что нам выпала высокая честь защищать Родину под славным знаменем гвардейского Новгородского полка, в составе дважды Краснознамённой гвардейской Витебско-Новгородской дивизии. Затем нам раздали отпечатанные в типографии памятки воину-новгородцу и под марш «Прощание славянки» погрузили в автобусы и повезли по Ленинградскому шоссе.


Вечером того же дня под моросящим холодным дождём мы шагали по городу Павловску в расположение артиллерийского дивизиона, где был развёрнут пересыльный пункт. Собственно пересыльным пунктом считались две ротных палатки, рассчитанных на сто двадцать человек каждая, ряд умывальников на улице, дощатая дырявая уборная. Дабы не соприкасаться с личным составом дивизиона, пересылка была огорожена двухрядным забором из колючей проволоки, ступать за который, было категорически запрещено.


В течение четырёх дней нас осматривали различные врачи и кололи разные прививки. Куда пошлют, никто не знал. Об этом молчали и прибывшие за нами офицеры. После прохладного душа в провонявшем хлоркой банном бараке выдали новенькие гимнастёрки и брюки, кожаные сапоги, в отличие от кирзовых, принятых в Советской Армии, кожаные, а не брезентовые ремни, шинели с блестящими пуговицами. Наш внешний вид заметно отличался от служивших в дивизионе солдат и сержантов.


На четвёртый день вечером состоялось последнее построение перед отправкой. Мы стояли шеренгами лицом к лицу с обитателями соседней палатки. После обычных команд, перед строем появился майор, который представился начальником штаба танкового полка. Фамилия Ларичев. Майор Ларичев сообщил, что назавтра утром мы отправляемся в Северную группу войск в Польшу, а соседи – в Центральную группу войск в Чехословакию. Желающие остаться могут сделать  шаг вперёд. Из нашей шеренги вышел один человек. Это Александр Петров. Сейчас он работает в пожарной части. У соседей желающих остаться не нашлось. Более того, все были радостно возбуждены: увидим заграницу.


На следующее утро мы уже ехали в поезде Ленинград – Брест. А  вечером того же дня шагали среди высоких пирамидальных тополей мимо развалин легендарной Брестской крепости. При международном вокзале, словно огромное осиное гнездо, гудела пересылка. Собственно, это была не пересылка, а гигантский приёмник-распределитель, где тысячи солдат и офицеров ожидали своих поездов в Варшаву или Берлин, Познань или Легницу.


В этом бедламе мы долго не были. Через час молодой лейтенант с артиллерийскими эмблемами на погонах прокричал список наших фамилий. Затем, спешно построившись и развернувшись в две колонны, мы втянулись в здание вокзала, миновали его и вышли на перрон, где лейтенант пограничник посчитал нас по головам, проверив по списку. По команде все погрузились в вагон. Через несколько минут поезд с грохотом миновал мост через пограничную реку Буг. Впереди Минск Мазовецкий, позади – Советский Союз. Вот и заграница. Ночью проскочили Варшаву с её неоновым морем огней, затем Вроцлав, Познань…


Туманным утром мы уже стояли, ёжась от прохлады, на привокзальной брусчатке  небольшого городка Шецинек. Краснели аккуратные черепичные крыши двухэтажных домиков, обступивших узкие улочки городка. На другой стороне площади готический собор. И толпа оборванных грязных ребятишек с криками:


- Радецкий пан жолнеж, дай значку, звяздку, грошик, цигарки…


Площадь звенела воплями: «Дай, дай, дай!!!»


Сопровождавший строй лейтенант был невозмутим. Он не обращал внимания на толпу оборванцев и приказал строю не реагировать на их вопли. Зато бурно отреагировали внезапно появившиеся два солдата в серой крапчатой униформе с большими белыми кокардами на кепи вооружённые карабинами СКС с примкнутыми штыками. Они мгновенно разогнали толпу, не стесняясь применять при этом штыки и приклады. Потом отдали честь нашему офицеру, приложив два пальца к козырьку кепи, и растворились в туманной привокзальной улочке.


Осваиваться в новой местности не пришлось. Послышался гудок паровоза, и мы уже втискивались в вагон. Это был воинский эшелон, состоящий всего из трех вагонов-теплушек, платформы с накрытым чехлом танком Т-64 и развёрнутой в боевое положение зенитной пулемётной установки ЗПУ – 4 с расчётом в плащ-накидках и облупленных касках.


Поезд тронулся, и состав пополз по поросшей редким сосняком пустоши, серевшей ковром вереска. Спустя пару часов поезд проехал развилку со станцией Пила и  остановился перед закрытым шлагбаумом. Дороги дальше не было. За шлагбаумом топорщился нетронутый вереск, перемежавшийся с песчаными кочками и высотками. В сторону от тупика вела брусчатая дорога. На ней уже стояли крытые брезентом «Уралы». Без проволочек мы погрузились в машины и тронулись в путь. Через 20 километров абсолютно пустынного брусчатого шоссе появился указатель. На нём значилось: «Borne - Sulinovo». Так назывался город-гарнизон, в котором мне предстояло прожить два долгих года вдали от Родины.


Гарнизон встретил грохотом сапог марширующих рот по мостовым, непроницаемыми бетонными заборами, воротами и дверьми контрольно-пропускных пунктов. По обеим сторонам центральной улицы городка засаженных огромными соснами красовались плакаты: «Крепок как гранит наш Варшавский Щит», «Воин! Вдали от Родины береги честь советского солдата и гражданина!», «Служи по уставу – завоюешь честь и славу!»


Через несколько минут перед нашими машинами распахнулись ворота одного из КПП. Поразила ровная линейность всего, что находилось на территории части. Ровные ряды двухэтажных казарм, доставшихся от разгромленной под Сталинградом армии Паулюса. Говорили, что в 1939 году она стояла в Борне - Сулиновском гарнизоне. В отличие от расхлябанности павловских артиллеристов, местные солдаты были суровы, серьезны и подтянуты. Во всем чувствовались дисциплина и порядок. Жутковато было смотреть на стерильную чистоту дорожек, тротуаров, спортгородков и полос препятствий. Словно людей тут не было вообще. Но у дверей казарм появлялись солдаты-дневальные с повязками на рукавах  и штыками на поясах. Они с суровым любопытством смотрели на наше неорганизованное построение.


Прозвучала команда «Смирно!» И к нашему строю подошёл седой майор. Выслушав доклад сопровождавшего лейтенанта, он поднёс ладонь к козырьку и гаркнул: « Здравствуйте, товарищи!» В ответ прозвучало наше вялое «Здра… жлам!»


- Ничего, научитесь, - заметил вскользь старший офицер.


Затем он представился: «Командир третьего батальона, гвардии майор Перепич».


От него узнали, что находимся на территории 252 гвардейского Новгородского мотострелкового полка 90 гвардейской дважды Краснознамённой Витебско – Новгородской танковой дивизии.


Итак, я попал в третий батальон славного Новгородского полка, как и обещал тот генерал в Новгородском военкомате.


Месяц карантина, так называли курс молодого бойца, прошел, словно в угаре. С шести утра и до одиннадцати вечера на ногах. По городку бегом, а по плацу строевым шагом, - только так перемещались в расположении части.


Офицеры называли нас по-разному, но всегда с оттенком иронии. «Как стоишь, гвардеец!?» «Военный, что сопли жуёшь!?» Как ни странно, гордые звания «гвардеец» и «военный» звучали с нескрываемым презрением. Я тогда мечтал о войне. Я в коротких снах видел не маму, родину и друзей с подругами, а третью мировую войну. Благо до НАТО было меньше сотни километров. Мне была нужна война! Война, чтобы пристрелить ненавистного лейтенанта Петракова и старшину Нужу. Это, конечно, несерьезно. Хотя, чего греха таить, ненависти к своим офицерам и старшине было тогда не меньше, чем к врагам.


Спустя месяц с небольшим мы уже стреляли из автомата АКМ, маршировали по плацу по клеткам, научились наматывать портянки, подшивать подворотнички, разворачиваться в предбоевые и боевые порядки отделения на тактических занятиях.


24 июня стал особенным днём. Из общебатальонного карантина нас развели повзводно. Взвод – 29 человек. За время карантина мы уже сдружились с будущими боевыми товарищами. В одном взводе со мной были Александр Бородин из Волгограда, Влад Крестников  и Ризван Мамедов из Баку, Володя Силаков из Москвы, Гена Веригин из Краснодара, Володя Костюченко из Витебска, Нурман Мастиков и Хабибула Утеев из Астрахани, Султан Амиров из Грозного, Гафар Расулов из Намангана. Все мы попадали в одну роту. Хотя полк и именовался Новгородским, новгородцев в нём было мало. В основном кавказцы и представители среднеазиатских республик.


Приятной неожиданностью была встреча с холмичами. К моему прибытию в разных подразделениях полка уже служили мой одноклассник Гена Евдокимов, Валентин Николаев, Вася Егоров. Кстати с Евдокимовым мы потом оказались в одной роте, а с Васей Егоровым в одном батальоне. В одной роте служил и Валера Шауклис, бывший гражданский муж фельдшера Холмской больницы Нины Беляевой, впоследствии её фамилия будет Хабарова.


Так вот, 24 июня прекратился дождь и над гарнизоном рассеялся туман. Нас повзводно построили перед своими будущими ротами, а перед этим раздали новенькие автоматы АКМ. Присяга.


Теперь уже наш ротный, гвардии капитан Синюта, поздравил с вступлением в ряды гвардейцев-новгородцев. И уже через пару часов после торжества ротный писарь Владимир Казакевич  выдал мне фанерные бирки с напечатанной моей фамилией на их жёлтом фоне. Эти бирки я нашил на сумку противогаза, чехлы лопатки, магазинный и гранатный подсумки, привинтил к ячейке в оружейном шкафу, где стоял мой автомат, лежали магазины, таилась зелёная каска в тёмной нише.


- Это теперь главное твоё имущество, в этот шкаф ты должен попадать в любой темноте и сутолоке с закрытими глазами, - заявил командир второго отделения сержант Цема.


В тот же вечер перед строем роты зачитали поверку и боевой расчёт. Меня зачислили во второе отделение первого взвода седьмой роты на штатную должность стрелка-помощника гранатомётчика. Командиром взвода был лейтенант Петраков. Моим первым номером – стрелком гранатомётчиком оказался пестовчанин Толя Наумов, которого почему-то звали Лёва. Земляк служил второй год и считался отличным стрелком. Кстати, Лёва оказался отличным парнем и моим надёжным другом на полгода. Вместе мы ходили в атаку, я прикрывал его огнём во время стрельбы по танкам, снаряжал выстрелы, подавал их при подготовке к бою. Он был на первых порах моим учителем и наставником. Вместе мы мёрзли и мокли в окопах, курили одну сигарету на двоих, ели кашу из одного котелка, наши койки стояли рядом в казарме, вместе мы ходили в наряды.


Первые три месяца было особенно тошно. В груди появилась тонкая звенящая физически ощутимая тоска по далёкой родине. Эта боль не отпускала все два года. За окном летом, зимой, весной и осенью не менялся пейзаж из зелёных сосен, колючего вереска, серых казарм, серого туманного неба…


На четвертый месяц наступил перелом. Или я стану последним чмошником, или настоящим солдатом. Между этими ролями лазейки не было. И я решил стать солдатом. Появилась злость. Солдата ведёт по жизни любовь к Родине и ненависть к её врагам. Этот постулат ротного замполита старшего лейтенанта Ёжикова я выучил наизусть.


1 сентября – день гвардии. На торжественном построении полка перед развернутым знаменем новобранцев приняли в гвардию. Командир полка полковник Токарев, его все звали Пал Макарычем, зачитал  приказ о присвоении гвардейского звания. Поочерёдно мы подходили к знамени, целовали край полотнища и получали коробочки с новенькими гвардейскими значками.


После построения командир роты забрал наши значки и спрятал в сейф.


- Целее будут, отдам, когда служить кончите, - заявил капитан.


Уже в конце сентября мы с Лёвой мокли в окопах у подножия высоты 79,0 на ротных учениях, в октябре ползли в атаку на гору Гологура на батальонных учениях с боевой стрельбой, в начале ноября ночами клацали зубами, зарывшись в песок полигона под Бжезней, а днем обливались потом, идя в атаку в зону химического поражения, напялив тяжелый химкостюм, на полковых учениях.


Учения, стрельбы, марш-броски, ночные тревоги, часы на спортгородке, караулы, бессонные дежурства, - все это составляло солдатские будни.

К ноябрю почти привык к жизни солдата, и гражданка с её свободой и прелестями уже стала казаться чем-то нереально далёким, эфемерной грёзой, сладким сном. Я уже освоился с сволочизмом взводного Петракова, занудством замполита Ёжикова. Зато прекрасными товарищами были командир отделения Витя Цема, гранатомётчик третьего отделения нашего же взвода Витя Гришкевич, второй пулемётчик Коля Рябов из Новгорода. Зверь-комбат, матерщинник Перепич оказался замечательным человеком и заботливым командиром.

Жизнь в казарме. Она несравнима ни с какой общагой. Здесь ты сутки среди людей. Нет уголка, где мог бы остаться наедине с самим собой. Одни и те же рожи, уже через пару месяцев теряешь интерес к окружению. Тупая серость везде и во всём.


Поэтому я любил караул вдали от городка. Там, где в землю на берегу озера Пиле были зарыты гигантские резервуары с ракетным окислителем – смертельным ядом и главным расходным материалом для соседней гвардейской Оршанской бригады ракет средней дальности. На пост выходили в противогазах и химзащите. Утром над периметром поста полз жёлто-синий смог ядовитого испарения.


И, тем не менее, на озере плавали лебеди, бегали кавказские овчарки на блокпостах. И, несмотря на опасность и риск, здесь можно было спокойно мечтать, стоя на вышке и лениво осматривая озёрное побережье. Правда, к двум магазинам, набитым патронами, сюда прихватывали третий, снаряжённый патронами, сэкономленными при боевой стрельбе или украденными на стрельбище. Магазин тайком проносили в караул, завернув в скатанную шинель. Слишком серьёзным был объект. А лишние патроны нужны, чтобы смело применять оружие без всякого отчёта и прочей волокиты впоследствии.


В один из тихих осенних дней, подёрнутых голубой дымкой, я стоял на вышке, завернувшись в сырой от опавшего тумана плащ. Всплеск и шум встревоженной лебединой стаи вернул от мечтаний в действительность. К берегу причалила байдарка. Из неё бодро выскочили трое панов и стали сооружать костёр. Возле объекта курить запрещалось, у караульных перед выходом на пост отбирали сигареты и зажигалки. А тут костёр.


- Стой, назад! - заорал я во весь голос.


На берегу этот крик проигнорировали.


СТРАНИЦЫ -1 -2 -3

КОНТАКТ
  • ВКонтакте
  • На яндексфотках

  • СПРАВКА

    Председатель районного

    Совета ветеранов

    Павлова Валентина

    Алексеевна.

    Телефон: 81-654-59-113

    ********

    Адрес музея:

    175270, Новгородская обл.,

    г. Холм, ул. Октябрьская 16а

    тел. (81654) 52-152

    e-mail:

    museum_holm@mail.ru

    ********


    Друзья сайта
  • ВК Холм на фотографиях
  • ВК Х♥О♥Л♥М♥И♥Ч♥И
  • ВК Холмитянин
  • Маяк (районка)
  • Маревский район
  • ЖЖ Глобус
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании

  • ОПРОСЫ
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1294

    *****
    Цветы. Сентябрь 2015 (27).jpg

     

    КРОКУСЫ

     

    Цветы. Сентябрь 2015 (5).jpg

     

    МАК (11).jpg

    *****
    ЦИНИЯ (1).jpg

     

    ЦИНИЯ (10).jpg

     

    МАК (2).jpg

    ***