Четверг
17.08.2017
12:37
Приветствую Вас Гость
RSS
 
*
Главная Регистрация Вход
Только тронешь, запоет струна… »
ОСНОВНОЕ МЕНЮ

Холм Новгородской

События и люди

Испытание войной

Культура

ОБО ВСЕМ

ФОРУМ

Форма входа

Только тронешь, запоет струна…

(Не оконченная повесть...)


Но в памяти моей такая скрыта мощь,

Что возвращает образы и множит.
Шумит,  не умолкая,  память-дождь
И память-снег летит, и пасть не может.
Роберт Рождественский




Первые впечатления детства. Они отрывистые и невнятные. Рёв паровозов на проветренном перроне, неизвестно какой станции. Статуя усатого сурового дядьки на площади неизвестного города. Искры, падающие с трамвайных дуг. Конечно, это был Сталин, а город – или Курск, или Москва…
А вот первый приезд в Холм помню отчётливо. Сначала ехали в громыхающем переполненном вагоне. И какие-то женщины всё время закрывали окно, боясь застудить  дитё, которое в виде тугого свёртка, закутанного в серое колючее одеяло, лежало на коленях матери. Всегда весёлая и жизнерадостная, тогда она была пугающе тихой и унылой.

А потом – долгая дорога в тряском фанерном  еще довоенном автобусе. И вот приехали.

- Гриша, а где город, - испуганно спросила мать, облизывая, ставшие вмиг сухими от волнения, губы, - куда ты нас привёз! И все чувства неуверенности, страха, обиды выплеснулись сдавленными рыданиями.

- Молчи, детей распугаешь, - цыкнул отец.

Но и у него настроение было далеко не радостное.

Моросил противный октябрьский дождь. Мы стояли на крутом обдуваемом осенним ветром берегу широкой, как мне тогда показалось из-за осеннего паводка, реки. С узлами и чемоданами на расползающейся глиняной тропинке, ведущей к страшному крутому спуску на переправу, которой не было. Над водой свисали тросы для ручного парома. Это и было переправой.

Со скрипом паром, дощато-бревёнчатое сооружение, полз наперекор мутному свинцовому течению реки. Увидев на пароме лошадку, запряженную в телегу, отец немного воспрянул. Это за нами.

И действительно, когда плот, так называли паром местные жители, причалил к глиняной круче, возница телеги, мужик неопределенно пожилого возраста, помахал нам тряпочной рукавицей

- Спускайтесь, товарищ Пиманов, моя Сивка наверх не поднимется!

Мать заявила

- Убей, а вниз по глине я не поползу! И детей гробить не позволю!

Но к парому заспешили пассажиры. Парни ловко подхватили наши чемоданы и узлы, женщины пристыдили растерявшуюся мать

- Не боись, привыкнешь…

С визгом мы с братом Витей скатились с обрыва. На пароме мужики и парни взялись за трос, увлекая и нашего отца. Доски заскрипели, и вода забурлила под настилом…

Так мы очутились в Холме - городе моего детства, юности, зрелости и всей остальной жизни. От моего детства в современном Холме не сохранилось ничего.

Собственно город тогда был похож на захваченную крепость. В центре величественно высились развалины бывших каменных зданий. Здесь мы играли в войну. Здесь собирали стреляные военные гильзы, ржавые стволы винтовок и пулемётов. С трепетом пробегали мы мимо развалин вечером, возвращаясь после второй смены в школе. Фонарей на улицах было мало, да и светили тусклые лампочки-сотки до одиннадцати вечера. А потом дизельная электростанция выключалась на ночь. В организациях с круглосуточным режимом были свои дизельные движки с генераторами переменного тока.

Центральная улица, мощённая булыжником, а по краям деревянный настил тротуаров. Во время весенней и осенней распутицы большинство тротуаров были непрохожими. Грязная вода, собиравшаяся в канавах под тротуаром,  просачивалась сквозь доски настила. Мы бегали по ним, поднимая фонтанчики брызг, бьющие в щели настила.

Под бульвар и парк было только отведено место. Там, где высятся сегодняшние липы, березы, осины и клёны, торчали чахлые прутики саженцев. Недавно прошедшая по Холму война жила в мрачных воронках и траншеях, заграждениях колючей проволоки и огромной массы всяких боеприпасов. Каждый год приезжали сапёры на разминирование. Вместе с тем, ежегодно на снарядах и минах подрывались любопытные пацаны, пытающиеся разобрать или подорвать снаряд. В память врезался случай.

Я учился тогда во втором классе. Двухэтажное здание средней школы было построено двумя годами раньше, а начальные классы размещались в деревянных домиках между обширным школьным садом и зданием новой школы. Потом там был интернат. Начальную школу я ходил в этот дом. О тех годах запомнилась первая учительница – Александра Григорьевна Жигунова. Эта прекрасная женщина – самое яркое впечатление моего школьного детства. Слегка картавая, с огромными серыми глазами, которые лучились добрым тёплым светом, с тяжёлой русой косой. Для меня Александра Григорьевна навсегда образец школьной учительницы.

Насколько помню, детского садика в Холме тогда не было, и малышня оставалась под присмотром бабушек. Наша мать тоже нигде не работала, бабушек наших рядом не было. И мать боялась оставить нас без присмотра. Боялась не напрасно. Со мной в одном классе учился сын начальника почты Гена Никаноров. У него был ещё младший братишка - четырёхлетний Вова. Так вот этот Вова бегал на почту к отцу. Почта была на перекрёстке Октябрьской и Советской улиц. И на этом же перекрёстке малыш нашёл снаряд 150-миллиметровой гаубицы. Находка была тяжёлая, и Вова стал катить снаряд по каменной мостовой. От взрыва высыпались стёкла в зданиях почты, редакции, и нашей школы…

Так получилось, что центр города состоял из развалин. Между школой и первым строением на Октябрьской улице был километровый пустырь. И там, где мы жили с родителями (Октябрьская, 28), был тогда центр. Через дом от нас был фанерный магазин, за ним, на углу со Спартаковской улицей, дом культуры с бильярдом и кинозалом, дальше по Октябрьской в сторону Торопецкой (ныне Калитина) - райком партии и горсовет, а напротив нашего дома - прокуратура и райком комсомола. В другую сторону за два дома от нашего, на углу с Пионерской улицей, сырпром, напротив которого, прямо в городском парке, в 1957 году построили новый кинотеатр. Соорудили его из досок, а между ними прокладка из какой-то грязной пыли – утеплителя. Холод стоял в этом здании и зимой, и летом.

На открытии нового кинотеатра выступала наша ближайшая соседка, председатель горсовета Анна Степановна Гриценко. Поглазеть на открытие мы пробрались вместе с родителями. Наш отец был редактором и по долгу службы обязан был участвовать в подобных мероприятиях. В честь открытия кинотеатра показали фильм «Весна» с Любовью Орловой в главной роли.

В тот же год в кинотеатре проходило ещё одно памятное мероприятие. Председатель райисполкома Григорий Ефимович Жигунов рассказывал холмичам о посещении Болгарского города Стара Загора, куда его пригласили на торжества по случаю 80-летия подвига нашего земляка, командира третьей Болгарской дружины подполковника Калитина, спасшего в бою против турецких завоевателей Самарское знамя. Павел Калитин – народный герой Болгарии. А на эту встречу нас, тогда второклассников, привела наша учительница Александра Григорьевна Жигунова – жена Григория Ефимовича.

Летом 1959 года вокруг города полыхали лесные пожары. При тушении такого  пожара нашли сбитый советский самолет с останками летчиков при документах. Это были пилот Герой Советского Союза лейтенант Кукушкин и бортстрелок сержант Дмитриевский. В кинотеатре проходила траурная церемония. На похороны прислали духовой оркестр с почётным караулом из полка, в котором воевали герои. На митинге в фойе кинотеатра выступали офицеры - боевые товарищи павших. Надрывно рыдала сестра Кукушкина. Молодая женщина в чёрном обнимала гроб, обитый красной материей. Эта картинка врезалась в мою детскую память.

Детские встречи с войной запомнились на всю жизнь. Любимым местом была река. Кунья с Ловатью в окрестностях Холма уже к десяти годам были облажены мной вдоль и поперек. Сюда мы с пацанами бегали купаться, здесь ловили рыбу, катались на самодельных плотах после сплава леса. На берегу однажды вымыло с глиной каску с жёлтым пятиугольником, прошитым двумя чёрными молниями, на стальном боку. Я уже тогда знал, что это эмблема войск СС. Из любопытства потянул находку к себе. Глина её не отпускала. Дёрнул изо всех сил, поскользнулся и упал, а каска, перелетев через меня, шлёпнулась в реку у берега. Когда вытащил находку из воды, из каски выпал череп с чёрными волосами на макушке. Не помню,  с какой скоростью взлетел на крутой берег, но еле отдышался только дома.

Летом вброд частенько переходили на Клин за ягодами и грибами. Ходили в дальний лес за деревню Осиновка. Там были сосновые сухие боры богатые грибами. Там же нетронутыми стояли траншеи, аппарели и окопы, а в них множество искорёженного оружия и снаряжения.

После августовского ливня с грозой собрались за грибами. Дошли до леса, там разбрелись. Я оказался один в мрачной чаще. На замшелой поляне, окружённой рваным проволочным заграждением, в траве что-то серело. Когда подошёл поближе, онемел от ужаса. Словно серые бугорки, лежали мёртвые солдаты. Даже шинели были целы, ботинки, обмотки. Сквозь материю прорывались белые кости скелетов. Как ошпаренный я рванул с этого места. Рассказал своим друзьям. Вместе искали ту поляну, но так и не нашли. Ребята решили, что я это сочинил, и под насмешки друзей я побрел домой.

Школьная жизнь особо меня не напрягала. Учёба давалась легко, без труда. Ещё в пятилетнем возрасте я научился читать и писать. Помню ошарашенного отца, когда я наизусть прочитал ему поэму Пушкина «Полтава». Мне шёл шестой годок, а это произведение начинают ознакомительно изучать в восьмом классе. Тогда, в пору раннего детства, игрушек у нас, помню, не было совсем. Мы их лепили из глины, строгали из палок и веток. А больше играли найденным на полях боёв оружием и гильзами от патронов. Создавая свои армии. Немецкие винтовочные гильзы были фашистами, а советские – нашими.

Родители расслабону нам не давали. Мать всё время хлопотала по хозяйству, а отец бывал дома очень редко. Его посылали то в колхоз на займ, то толкачём от бюро райкома на посевную или уборочную, то сутками пропадал по неведомым для моего сознания редакционным делам. И мать, дабы мы меньше занимались дурью с опасными для жизни и здоровья военными игрушками, стремилась занять весь наш досуг семейно полезным трудом. А этот труд -  ползание с мешком по берегам рек в поисках клевера и сныти для огромного поголовья кроликов, присмотр за оравой прожорливых утят, гусят и цыплят и сидение в няньках. На нашем попечении оставалась младшая сестра Людмилка, проказное и капризное сопливое существо.

Брат Витя был на три года старше и соответственно шустрей. Он первым хватался за домашнее дело и первым смывался со двора. А я отставал и, как правило, оставался крайним. И на мне повисали утята-гусята и Людмилка. Для моих игр она была мала. Поэтому, пока ей не надоедало, чинно водил за ручку по тротуару у дома, а когда сестрёнке это надоедало, таскал на руках, пыхтя от натуги.

И все же о детстве мои самые прекрасные воспоминания. Жили мы бедно. Я донашивал Витькины штаны и рубахи, украшенные новыми заплатками. Всё лето бегал босиком. Летом ели картошку с огурцами и луком, разбавленные кислым молоком, зимой – такую же картошку с квашеной капустой, солёными огурцами и суп с солониной или безвкусной как вата крольчатиной. Но на эти мелочи жизни внимания обращали мало. Ярко помню, что так жили все мои друзья-приятели и их семьи. Воду черпали в колодце, варили летом на костре за сараем, зимой – на плите. В ненастные летние дни в коридоре мать разжигала примус, который гудел как реактивный двигатель. По всей округе разносился аромат керосина.

До самого восьмого класса я ходил во вторую смену. В школе не хватало места для одновременного занятия всех учеников. Первый урок начинался в час дня. А из школы приходили в восемь вечера. Осенью и зимой это была настоящая темень. К тому же дорога из школы домой вела по диким пустырям, среди военных руин, по шаткому дощатому тротуару и разбитой булыжной мостовой. Пробирались домой впотьмах. И, чтобы не было страшно, собирались ватагой. Перебежками с визгом и криками пробирались до дому, пугая друг дружку по дороге страшными рассказами.

Чего-чего, а страшных рассказов в детстве наслушался предостаточно. К матери частенько приходили соседки. В основном пожилые тётки, уже нигде не работающие. Спальня, если можно было так назвать нашу общую с братом железную кровать, зажатую фанерными перегородками, звукоизоляцией не блистала. Утром, притворившись спящим или читающим книгу, подслушивал яркие рассказы тёток про оборотней, покойников, страшные приметы и прочую мистику. Наслушавшись с утра этой чепухи, вечером по дороге из школы в каждом шорохе мерещилась всякая чертовщина.

Осенью была у меня любимая домашняя работа – ходить за керосином. Мать собирала жестяную баклагу ещё довоенного образца, засовывала её в драную авоську, выдавала три пятака – и в путь. Литр керосина стоил четыре копейки. Мне предстояло принести три литра. Керосиновая лавка находилась уже в двух километрах за городом, по дороге на Залесье. Чтобы не провоняться керосином, мать заставляла напяливать огромную отцовскую фуфайку, настолько заношенную, что торчавшая клочьями вата из дыр походила на линялую шкуру уродливого облезлого зверя. Чтобы было удобнее, я подпоясывал ватник старым отцовским  ремнём с латунной армейской звёздной пряжкой. Отец рассказывал, что этот ремень достался ему на пересыльном пункте после госпиталя во время войны. На ноги одевал кирзачи сорокового размера. Чтобы сапоги не хлопали подошвой по моим пяткам, наматывал несколько слоев портянок.

- Ну, вылитый мужичок с ноготок, - смеялась мать, отправляя меня за порог.

За калиткой нелепость внешнего вида уже нисколько не смущала. Хрустя по перволёдку, обходя огромные лужи, я пробирался до перекрёстка Октябрьской и Съездовской улиц. Поворачивал направо и шагал дальше, минуя огромные развалины бывшей тюрьмы и какого-то каменного строения напротив. На тюремной развалине мы недавно нашли удостоверение немецкого офицера. Карточку, залитую слюдой. Потому  так хорошо сохранившуюся спустя больше десятка лет после войны. На карточке – фотография фрица в фуражке с высоким околышем, сверху орёл со свастикой в лапах и готическая надпись. Фашиста звали Курт, а фамилия толи Герхард, толи Шепард, уже не помню. Помню, когда показали её в школе, учительница немецкого языка сказала

- Выбросьте эту гадость, и не лазайте, где ни попало, пока голову миной не снесло.

Если такая реакция у Людмилы Александровны, то дома разговор был бы строже и конкретней. Поэтому мы с радостью выполнили совет учительницы и выбросили карточку в костёр, когда на огороде жгли прошлогоднюю ботву на грядках.

Итак, позади груды битого кирпича и ржавой арматуры, а впереди огромное, во всё небо, багровое зарево ноябрьского рассвета, шорох и треск моих сапог по прошлогодней листве и остекленевшим лужам. Вот она красота и свобода! Булыжная мостовая с каждым шагом в сторону темнеющего впереди леса становилась всё реже и ухабистей. И вот позади контора заготльна. Дорога превратилась в непроезжий просёлок, сверкая рубиновым заревом гигантских луж и промоин. Слева несколько рядов проволочного заграждения, волнистые линии траншей с утонувшими в дерне дзотами и чернеющими прорехами амбразур. В школе рассказывали, что именно здесь была немецкая оборона и эти позиции штурмовали наши солдаты, освобождая город.

А вот и приземистое дощатое сооружение. Построенное на базе бывшего немецкого дзота и потому не промерзающее, несмотря на всю внешнюю неказистость. Вокруг этого строения заборчик из проволочного заграждения с такой же проволочной калиткой. За калиткой скрипучая дверь, ведущая в тёмное помещение. Посреди него – огромный деревянный рундук с вырезанной дырой посередине. Из дыры на треть выглядывает железная ёмкость с большой винтовой пробкой. Над бочкой укутанная в платки и телогрейки тётка. От вороха напяленной одежды кажущаяся огромной тряпочной куклой. Она приветливо улыбается, и на розовощёком лице появляются смешные ямочки.

- Не робей, сынок, давай баклагу.

Она ловко отвинчивает пробку, опускает в бочку цилиндрический ковшик с длинной ручкой. Секунда, и пенистая струя звенит по стенкам моей баклаги. Затем, звеня медью в приспособленной под кассу алюминиевой миске, даёт сдачу

- Шагай, милый, не расплескай керосин по дороге…

Обратный путь занимает как раз столько времени, чтобы опоздать как минимум на два первых урока.

- Почему так долго?

Этот вопрос дома врасплох не застаёт. По пути уже придумана легенда о длиннющей очереди, ожидания пока откроется по неизвестной причине закрытая керосинка и тому подобном.

- Бог с тобой, помощничек, - отстаёт мать.

И вот уже бегу в школу, на законном основании пропустив половину уроков.

К пятому классу выявилась вся порочность моего раннего вундеркиндства. Началось отставание. Особенно в математике. Уроки требовали усидчивости, а её как раз и не хватало. К тому же условий для серьёзных занятий дома не было. Поздно вечером, когда глаза слипались, мы с Виктором усаживались за сколоченный отцом из нетёсаных досок кухонный стол, покрытый заляпанной чернилами клеёнкой. При свете керосиновой лампы я, преодолевая сон, тщетно пытался постичь алгебраические премудрости. А на следующее утро было не до алгебры. Протяжки с подъёмом, Джек Лондон и Жюль Верн… Собирал портфель уже в последние минуты.

Видя мои страдания, мать привела «репетитора». Через дорогу жила семья Борцовых. К молодой хозяйке Нине из деревни приехала младшая сестра. Маша оканчивала школу и готовилась в пединститут. Общительная мать поведала новой соседке о моих неудачах на стезе математики. И девушка охотно согласилась дополнительно заниматься со мной. Маша оказалась действительно незаурядным педагогом. Она так доходчиво и просто показывала решения труднейших уравнений, что уже через пару месяцев с двоечников я уверенно перешагнул в хорошисты. Наша математичка, она же классный руководитель, Нина Павловна Лебедева диву давалась моим успехам.

Зато легко и непринуждённо давались гуманитарные предметы. По русскому языку, литературе и истории в классе мне не было равных. Учительница литературы Александра Александровна Томилина всегда ставила в пример написанные мной сочинения на вольную тему. Она сравнивала моё творчество с Гоголем. Одноклассники меня даже дразнили «гоголем». Литературу я обожал действительно. В шестом классе отлично знал Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Тургенева, увлекался Гербертом Уэллсом, ранними Стругацкими, Ефремовым, обожал Рэя Бредбери. Читал Маяковского и знал наизусть Есенина и Блока. В седьмом классе уверенно читал философские труды Маркса, Энгельса и Ленина. К концу десятого класса знал Канта, Гегеля и Фейербаха. И, конечно же, увлекался романтикой Грина и Сент-Экзюпери, декламировал баллады Стивенсона, зачитывался романами Дюма, читал стихи Роберта Бернса и Уильяма Вордсворта.

В седьмом классе появилось новое увлечение – живопись. Пытался творить акварельные пейзажи, карандашные натюрморты, даже пробовал писать маслом на холсте. Прочитал массу книг о художниках Серове, Брюллове, Крамском, Иванове, Рокуэлле Кенте. Попутно ознакомился с биографиями Римского-Корсакова, Наполеона, Робеспьера. Увлекался историческими монографиями о героях народной воли.

Настоящей страстью было небо. Небо над пляжем при слиянии Куньи и Ловати завораживало яркими закатами, тёмными грозовыми тучами с лучами солнца, падающими вместе с августовским дождём, туманной пеленой ранней осени, пронзительной синевой морозного февральского дня.
В начале шестидесятых лет небо над Холмом звенело и грохотало. На бреющем полёте над крышами домов проносились первые реактивные истребители и фронтовые бомбардировщики. Рёв и свист реактивных двигателей доводил до истерики дворняг. После каждого пролёта стреловидных МиГов над нашим двором приходилось по всем щелям и закуткам собирать насмерть перепуганных цыплят и гусят.

Для меня не было сомнений в своём будущем. Я решил стать летчиком-истребителем. Тем более, когда началась последняя четверть в шестом классе, мы узнали о Гагарине. Сейчас уже никакое событие не сравнится с первым полётом человека в космос, с теми всеобщими радостью и ликованием. Отлично помню. На улицах ещё лежал снег, но окна в школе были раскрыты и со второго этажа через динамик неслись бравурные марши, транслировавшиеся по радио с утра до вечера. Занятий в тот день не было. Радостно приподнятое настроение не располагало к серьёзной учёбе.

Родители отнеслись к моей мечте весьма скептически. Но до конца школы было ещё далеко и мою блажь насчёт неба воспринимали как мальчишеский романтизм. Но моё стремление было более чем серьёзным. Именно для поступления в лётное училище вступил в девятом классе в комсомол. Когда пришёл в райком получать комсомольский билет, встретил свою бывшую «репетиторшу» Машу. Мария Григорьевна была замужем. Носила фамилию мужа Шеляпина и работала в секторе учёта райкома комсомола. Она крепко пожала мне руку и спросила об успехах в школе.

- С математикой всё в порядке.

- Какой молодец, - улыбнулась, услышав мой ответ…

В конце десятого класса в газете «Красная Звезда» увидел объявление о наборе курсантов в Черниговское училище лётчиков-истребителей. Написал заявление и отправил по указанному в газете адресу. Вскоре пришёл ответ с подробными условиями приёма и перечнем документов необходимых для допуска к вступительным экзаменам. Обязательным условием было прохождение медицинской комиссии. На комиссии и споткнулся. На приёме у  окулиста неожиданно узнал, что я косой. Острота зрения правого глаза оказалась на 30 процентов ниже левого. Сказалось осложнение от перенесённого полгода назад экзотического гриппа «Гонконг -1».

- Вам, молодой человек, нельзя на велосипеде без риска ездить, не только летать на истребителе, - прозвучало как приговор…

После выпускного бала я оказался на распутье. А проще, вообще понятия не имел, что дальше делать. Истребителя из меня не получилось, а о чём-либо другом всерьёз думать не хотелось. Мне было семнадцать лет. И с максимализмом свойственным юности я полагал, что на мою последующую жизнь можно поставить жирный крест. Словом, жизнь не удалась. Но предаваться пессимизму особенно не хотелось. В садах и палисадниках буйно цвела акация, по вечерам в парке звучала музыка. Модный тогда Жан Татлян проникновенным голосом ворковал про ночные фонари и звенящую капель, а другой шансонье Сальваторе Адамо надрывно жаловался на падающий снег. В тёмных аллеях местные чуваки гнусавили под вялый перезвон гитар блатные шлягеры и входящие в моду песенки Высоцкого.

В один из таких июньских вечеров дома состоялся серьёзный семейный разговор. Виктор уже второй год служил где-то в Шали, в дивизии легендарного генерала Плиева, о чём с гордостью писал в письмах из армии. Отец с матерью поставили вопрос ребром. Куда мне подаваться с новеньким аттестатом.

- На учёбу у нас денег нет, - сразу расставил все точки отец.

Для меня это откровением не прозвучало. Сестра еще училась в седьмом классе, а брат служил в армии. Мать была домохозяйкой, а отцовской зарплаты хватало еле-еле сводить концы с концами.

- Думать надо о работе. Ты парень умный, - продолжил отец свою речь, - мы с Виктором Михайловичем посоветовались и он ждёт тебя на беседу.
Виктор Михайлович Лукин – редактор районной газеты «Маяк». Через пару недель после того разговора поднимаюсь по скрипучей неустойчивой лестнице на второй этаж редакции. Редактор меня ждёт.

- У нас хорошо работает Николай Кособрюхов, ты его знаешь, - начал беседу Лукин.

Как не знать. Детство прошло на одной улице. Через дорогу от нас жила родная Колькина  тётка – Полина Ивановна. Он часто прибегал к ней в гости, и мы вместе играли в разведчиков и шпионов. К тому же Кособрюхов учился в одном классе с моим братом Витей и его друзьями Володей Квасневским, Володей Веселовым и Олегом Антоновым. А брат Олега, Игорь Антонов, был моим другом Гунькой.

- К нам приходит на работу твой однокашник Сергей Цветков, последний год активно сотрудничавший с газетой внештатно, - продолжил Виктор Михайлович. – Попробуй, возможно, и из тебя получится журналист.

Затем он выдал мне книгу профессора Богданова «Справочник журналиста» и попросил не затягивать с ответом. Затягивать мне было незачем. И я ответил согласием. Я тогда и представить не мог, что уже через год буду лично сдавать профессору Богданову основы журналистики на кафедре филологии Ленинградского университета.

15 июля 1966 года началась моя трудовая биография. В тот день моросил нудный дождик и к девяти утра, вооружившись новой перьевой авторучкой и дешёвенькой записной книжкой, в хлябающих от воды сандалетах я стоял посередине общей комнаты редакции на втором этаже. Лукин представил меня и Сергея Цветкова коллективу.

Заместитель редактора, черноглазый красавец Владислав Павлович Просовецкий, скептически прищурившись,  осмотрел мою невзрачную фигуру. Скептический прищур, как потом выяснилось за годы тесного общения с этим добрым и склонным к меланхолии  человеком, не имел никакой подоплёки. Просто у Владислава, как потом мы звали его, был такой недостаток, от нервов или чего ещё. Сидевший как раз напротив двери заведующий отделом партийной жизни Валентин Егорович Колесников сумрачно посмотрел в нашу сторону и буркнул непонятное приветствие. Человек неуёмного юмора и остроумия Егорыч был в то утро не в себе. На работу в редакцию нас приняли одним приказом. Я тогда ещё этого не знал, а Колесников знал, что меня назначили литсотрудником в его отдел. Ему явно было не по себе со вчерашнего бодуна. До сих пор Валентина Егоровича за пристрастие к выпивке уже попросили с нескольких мест. И возвращение в редакцию для него было третьим, если не четвёртым витком замысловатой жизненной спирали. А тут ещё ничего не умеющего сопляка подкинули.  Заведующая отделом писем Маргарита Семёновна Просовецкая лениво скользнула взглядом огромных синих глаз и отвернулась к окну. Наше появление на неё не произвело ровным счётом никакого впечатления. Искренне обрадовалась нашему знакомству Валентина Виноградова. Она была и литсотрудником партийного отдела, и кассиром, и вторым корректором, а по штату числилась вторым корректором. Это уже потом она мне рассказала в доверительном разговоре. А времени для доверительных бесед бывало потом достаточно. Нас с Серёгой на полную катушку использовали как бессменных дежурных и подчитчиков. Под видом обучения всем тонкостям профессии, нам втюхивали самую неблагодарную и муторную работу в редакции.

Первый корректор Нина Георгиевна Козлова восприняла нас по-дружески приветливо. Её весёлые и острые замечания по поводу нашего раннего творчества нисколько не обижали, а наоборот воспринимались с сердечной благодарностью.

Как родного встретила в редакции бухгалтер Елена Васильевна Лукина. Она была однофамилицей редактора. Её муж погиб на фронте. Она одна воспитывала сына Виктора.


СТРАНИЦЫ -1 -2 -3

КОНТАКТ
  • ВКонтакте
  • На яндексфотках

  • СПРАВКА

    Председатель районного

    Совета ветеранов

    Павлова Валентина

    Алексеевна.

    Телефон: 81-654-59-113

    ********

    Адрес музея:

    175270, Новгородская обл.,

    г. Холм, ул. Октябрьская 16а

    тел. (81654) 52-152

    e-mail:

    museum_holm@mail.ru

    ********


    Друзья сайта
  • ВК Холм на фотографиях
  • ВК Х♥О♥Л♥М♥И♥Ч♥И
  • ВК Холмитянин
  • Маяк (районка)
  • Маревский район
  • ЖЖ Глобус
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании

  • ОПРОСЫ
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1387

    *****
    Цветы. Сентябрь 2015 (27).jpg

     

    КРОКУСЫ

     

    Цветы. Сентябрь 2015 (5).jpg

     

    МАК (11).jpg

    *****
    ЦИНИЯ (1).jpg

     

    ЦИНИЯ (10).jpg

     

    МАК (2).jpg

    ***